В 1919—1923 годы Гершвин был автором или соавтором около пятнадцати постановок на Бродвее. К сожалению, либретто мюзиклов Гершвина были маловыразительны. Из спектакля спектакль переходили сюжеты, вращающиеся вокруг любви и наживы. Следующий, еще более крутой поворот последовал 1922 году. В течение пяти лихорадочных дней Гершвин написал одноактную джазовую оперу из жизни негров. Опера называлась “Голубой понедельник”. В целом партитура ее оказалась малоудачной. Однако в ней есть “прозрения” и предвосхищения, получившие дальнейшее развитие в творчестве Гершвина.

В 1920-е годы имя Гершвина все чаще стало появляться на страницах газет и журналов. 6 сентября 1922 года Берил Рубинштейн — известный американский пианист и педагог — в газетном интервью назвал Гершвина “великим композитором”. “У этого молодого человека есть искра гениальности, — утверждал он. — Я действительно верю, что Америка в недалеком будущем будет им гордиться...” С 7 января по 4 февраля 1924 года квартира Гершвина на 110-й улице была словно на осадном положении. Настороженная тишина изредка прерывалась короткими репликами вполголоса. Всюду — на рояле, на столе и даже на полу — лежали исписанные страницы нотной бумаги. Работали так: Гершвин писал клавир рапсодии для двух фортепиано, оставляя пустые строчки для сольных импровизаций пианиста. Как только очередная страница была закончена, ее брал Фред Грофе (аранжировшик оркестра Уайтмэна) и оркестровал музыку для джазового состава. Затем фрагменты музыки поступали во владение Уайтмэна и он репетировал их со своим оркестром. И, наконец, родилась “Рапсодия в блюзовых тонах”.

Никогда прежде в Иоулиэн-холле не было столь разношерстной публики, как в тот день 12 февраля 1924 года на концерте, афишированном как “эксперимент в современной музыке”. Поль Уайтмэн с удовольствием и волнением поглядывал из-за кулис на передние ряды, где сидели Леопольд Годовский, Сергей Рахманинов, Фриц Крейслер, Леопольд Стоковский, Игорь Стравинский, Эрнст Блох... Программа концерта была большой и разнообразной. Поначалу “эксперимент” явно не удавался: публика скучала. В переполненном зале было жарко и душно. Кое-кто потянулся к выходу. Положение было критическим, когда за рояль сел Гершвин. Дирижер дал знак, и Гершвин начал соло. Глиссандо на кларнете (прием не обычный для этого инструмента) сразу же наэлектризовало зал. От прежней скуки не осталось и следа. Преобразились и музыканты, заиграли совсем по-другому. Они точно выворачивали себя наизнанку, делясь эмоциями с неистощимой щедростью, искренне, от души. Уайтмэн дирижировал, не замечая, что по его щекам катятся слезы восторга. А потом раздались такие овации, что никто больше не сомневался: предсказания Уайтмэна о “нокаутирующем успехе” рапсодии полностью оправдались.

В рецензиях на “Рапсодию” преобладал панегирический тон. Д. Тэйлор утверждал, что “Рапсодия” выявила гениальный мелодический дар Гершвина, “оригинальное чувство гармонии” и “ритмическую изобретательность”. Джазовые элементы был| подняты на новый, более высокий уровень и вошли равноправным слагаемым в мир симфонической музыки. В этом историческое значение “Рапсодии в блюзовых тонах”. Вскоре после премьеры Нью-йоркское симфоническое общество, по инициативе Уолтера Дамроша, заказало Гершвин произведение для оркестра. Композитор избрал жанр концерта. 1 первоначальных эскизах новое сочинение значилось как “Нью Йоркский концерт”, но вскоре автор заменил его название более привычным “Фортепианный концерт фа мажор”. В день премьеры Гершвин нервничал как никогда. Однако публика приняла концерт с не меньшим энтузиазмом, чем “Рапсодию”. Сценическая судьба музыкальных комедий Гершвина складывалась превосходно. Шумный успех имела премьера спектакля “Первоцвет” в Лондоне. Английское издательство напечатал! партитуру, композитор получил хороший гонорар и признание за океаном. О том, как принимались мюзиклы Гершвина на Брод вес, свидетельствуют цифры: “Будьте добры” выдержала 330 “Тип Тоуз” и “Песня пламени” — по 194, “О Кей!” — 256 представлений.